Обучение персонала

Анализ критики гипотезы максимизации

None transparent scroll repeat

Мы видели, что существуют два направления критики неоклассической гипотезы максимизации. Первое — теоретические рассуждения по поводу факторов сложности, знаний, неопределенности и ограниченного вычислительного потенциала. Такую критику, апеллирующую к “реальным возможностям”, можно найти в работах Шэкла, Боулдинга, Саймона и других авторов, цель которых — показать, что, учитывая проблемы сложности и информации, максимизацию нельзя осуществить, даже если постараться сделать это. Второе направление критики основано на экспериментальных работах в области психологии и свидетельствах других наук. Утверждается, что максимизация — далеко не типичный процесс, а в экономической системе возможно даже преобладание “нерационального” поведения.

Лоренс Боланд приводит аргументы в пользу того, что критиковать гипотезу максимизации бесполезно (Boland, 1981). Он утверждает, что неопределенность и неполнота знания не препятствуют максимизирующему поведению; дело в том, что для принятия успешных однозначных решений вовсе не обязательно обладать истинным знанием ситуации. Например, потребитель может думать, что в его распоряжении “наилучший” ассортимент товаров при заданных ограничениях, даже если на самом деле, с его точки зрения, такой ассортимент наилучшим не является, и уже это означает, что он осуществляет максимизацию. Даже при неполной информации и высокой степени неопределенности нельзя считать максимизирующее поведение логически невозможным.

Боланд прав, указывая на то, что не существует индуктивного метода, с помощью которого можно доказать истинность общих эмпирических тезисов, поскольку всегда может обнаружиться не наблюдавшийся ранее случай, противоречащий данному тезису (см. также Boland, 1982). Если учесть эту общую проблему индукции, то максимизация если и произойдет, то по необходимости в условиях неполной информации. Одна лишь ссылка на неопределенность и ограниченное знание не свидетельствует о том, что экономические агенты не осуществляют максимизацию. Таким образом, Боланд приходит к выводу, что апеллирующие к реальным возможностям возражения Шэк- ла—Хайека—Кейнса против гипотезы максимизации несостоятельны (Boland, 1981, р. 32).

Однако заметим, что Боланд в своей критике данного подхода рассматривает только тот его аспект, который имеет отношение к неопределенности и ограниченности знания, игнорируя при этом аргументацию, основанную на факторах информационной перегруженности и ограниченности вычислительных возможностей. Последний фактор резко ослабляет (хотя и не опровергает полностью) контрдоводы Боланда, поскольку в данном случае агенты, вероятно, знают, что используют все имеющиеся данные и что впоследствии обнаружится неоптимальность их действий в том или ином смысле. Широко распространенное осознание немаксимизирующего характера собственного поведения подорвало бы контраргументы Боланда. Разумеется, нельзя исключать и противоположный вариант: агент все же продолжает думать, что осуществляет максимизацию. Но в свете приведенной выше аргументации допущение об универсальной максимизации становится еще более сомнительным. Хорошей иллюстрацией тому служат многочисленные шахматисты и любители манипулировать с кубиком Рубика, которые прекрасно понимают, что их действия субоптимальны!

Так же легко расправляется Боланд и с критикой, основанной на психологии и эмпирических данных. Он утверждает, что гипотеза максимизации “неопровержима”, сколько бы эмпирических свидетельств против нее ни приводилось. Например, утверждение, что фирмы не максимизируют прибыли, вовсе не означает, что они не максимизируют что-нибудь другое. Если участники описанного выше эксперимента не выбирают все время “крестик” (т. е. не максимизируют ожидаемое вознаграждение), то отсюда необязательно следует, что они не рациональны. Ведь можно предположить, что их целевая функция включает не только явное денежное вознаграждение, но и нечто иное (например, разнообразие или остроту ощущений). Неоклассическая гипотеза максимизации гласит: “Для любого лица, принимающего решение, существует нечто, подлежащее максимизации”. И этот тезис неопровержим по той причине, что, сколько ни приводи свидетельств, всегда найдется что-нибудь другое, максимизируемое агентами. Таким образом, Боланд приходит к выводу, что данную неоклассическую гипотезу невозможно опровергнуть эмпирическими свидетельствами.

Однако Боланд ясно дает понять, что данная гипотеза нетавтологична, так как можно предположить, что она неверна. “Твердое ядро” всех парадигм и исследовательских программ содержит главные нетавтологические допущения. Максимизация — отличительная черта неоклассической теории, ее фундаментальное допущение. Иммануил Кант, Томас Кун (Kuhn, 1962), Имре Лакатош (Lakatos, 1970) и другие философы утверждали, что всем наукам приходится использовать “метафизические” допущения, которые “не признают пробного камня опыта” (Kant, 1929, р. 7). К примеру, основополагающее представление о причине и следствии нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть эмпирическим путем, но оно не тавтология. То же самое можно сказать и о гипотезе максимизации.

У таких теоретиков, как Фриц Махлуп (Machlup, 1972), есть стандартный ответ на утверждения о метафизическом характере гипотезы максимизации. Махлуп откровенно называет ее фикцией и отмечает, что в ядре всех наук содержатся тезисы, имеющие аналогичный статус. Объявляя максимизацию “фундаментальным допущением”, он цитирует предостережение Джона Стюарта Милля, писавшего, что “ни один из тех, кто занимался политической экономией, не доходил до абсурдного предположения, что человечество на самом деле устроено подобным образом” (Mill, 1844, р. 139). Доводы Махлупа в защиту максимизации сводятся к тому, что эта фикция “полезна и необходима теоретической системе, в которой она применяется” (Machlup, 1972, р. 114). Похоже, налицо порочный круг в том смысле, что данная гипотеза является одним из базисных допущений теоретической системы и поэтому последняя не может без нее обойтись. Обычно при решении вопроса о том, какая фикция полезна, а какая — нет, неоклассическая теория пользуется критерием “наилучших предсказаний” (Friedman, 1953). Если руководствоваться этим критерием, то следует признать, что эмпирические свидетельства отнюдь не подтверждают неоклассическую теорию, зато есть основания считать, что они ставят под сомнение многие ее фундаментальные допущения.

Коль скоро нельзя избежать фикций и метафизики, означает ли это, что мы стоим перед по сути произвольным выбором: либо принять неоклассическую теорию и ее метафизические основы, либо отвергнуть ее и найти другой подход вместе с его собственным метафизическим багажом? Здесь нам Боланд не помощник. Ведь его позиция опасна тем, что, как представляется, нам предлагается методологический абсолютизм Поппера, отвергающий роль эмпирических свидетельств в выборе теории, за исключением ситуации, когда такие свидетельства можно использовать для опровержения некоего тезиса (если этот последний вообще потенциально опровержим). Это означает, что принцип потенциальной опровержимости Карла Поппера можно использовать в целях нигилистического отрицания важных фактов. Как справедливо отмечает Брюс Колдуэлл, “поскольку налицо множество возможных направлений критики, чрезмерный акцент на специфических директивных указаниях Поппера искусственно ограничивает совокупность тех вариантов критики, которые можно считать допустимыми” (Caldwell, 1982, р. 128). Таким образом, Колдуэлл совершенно прав, утверждая, что “предлагаемое Боландом определение критики слишком узко” (Caldwell, 1983, р. 825) и что при оценке теории требуется более широкий подход12.

Действительно, в соответствии с тезисом Дюэма—Куайна, о котором шла речь в гл. 2, было бы очень трудно опровергнуть какую-либо теорию, пользуясь методикой Поппера. Данный тезис гласит, что мы никогда не можем быть уверены в своей оценке отдельно взятой теории, если будем рассматривать ее изолированно от других, дополнительных гипотез. От наблюдения, которое как будто опровергает данную теорию, всегда можно отделаться поверхностным объяснением, указав на одну из таких гипотез. Так, результат эксперимента, показывающий, что при выборе группы объектов максимизирующее поведение не имело места, всегда можно отклонить, изменив неявное допущение о структуре максимизируемой величины. Всегда можно предположить, что данный субъект на самом деле максимизировал нечто иное.

Именно эту идею отстаивает Боланд, но, похоже, он не признает ее в обобщенном виде, как того требует тезис Дюэма—Куайна. Поэтому разумно задаться вопросом, к чему вся эта шумиха по поводу “бесполезности критики неоклассической гипотезы максимизации”. Если руководствоваться критерием Поппера, то столь же “бесполезно” критиковать монетаризм, теорию общего равновесия, модель IS-LM, теорию Сраффа и экономические теории Маркса и Кейнса! Поэтому Колдуэлл прав, когда заявляет, что для того, чтобы критика вообще стала действенной, ей необходимо выйти за рамки канонов методологии Поппера.

Уместно подчеркнуть, что на самом деле в развитии как естественных, так и социальных наук не наблюдается строгого соответствия попперовской модели, в основе которой лежит принцип потенциальной опровержимости. Об этом (среди прочих авторов) подробно писал Лакатош (Lakatos, 1970). Опровергающими свидетельствами нередко просто пренебрегают, а большее значение зачастую придается другим фактам, имеющим лишь косвенное отношение к изучаемому вопросу. Иногда изменения происходят по причинам, вообще не связанным напрямую ни с какими свидетельствами.

Коль скоро единственным критерием для признания весомости свидетельств служит принцип потенциальной опровержимости, накопление “неудобных” или противоречивых свидетельств необязательно оказывает воздействие на оценку теории или ее развитие. Безусловно, никакая конечная совокупность свидетельств не может служить доказательством общих положений теории или преодолеть проблему индукции. И разумеется, никакие наблюдаемые факты не свободны от теории, на всех фактах лежит отпечаток предвзятых мнений наблюдателя, и сами за себя они не говорят. Но это не исключает вопросов о весомости свидетельств, равно как и теоретических соображений, когда речь идет о признании или об отрицании общей гипотезы максимизации. Отвергая грубый эмпиризм, ошибочно полагающий, что факты всегда “говорят сами за себя”, мы не должны вставать и на попперовскую точку зрения, в соответствии с которой факты лишь в особо редких случаях могут считаться убедительными. Информация, которую несут факты, не бывает свободной от предвзятых мнений и теорий; но даже тогда, когда они ничего не опровергают, они оказывают воздействие, и пренебрегать этим воздействием было бы просто глупо.

В истории науки весомые свидетельства сами по себе никогда не являются решающим фактором, но они могут играть важную роль. Эмпирические свидетельства не говорят напрямую, состоятельна конкретная теория или нет, но может оказаться, что они легче “вписываются” в одну теорию, нежели в другую.

Рассмотрим, к примеру, имевшие место в истории споры о том, что является центром Солнечной системы — Земля или Солнце. На геоцентрической теории Птолемея всегда лежало тяжкое бремя ухищрений, к которым приходилось прибегать, чтобы согласовать это воззрение с эмпирическими свидетельствами. И когда на рубеже XVI—XVII вв. ситуация в науке и идеологии начала меняться, мучительная проблема примирения имеющихся данных об орбитах планет с птолемеевской точкой зрения оказала существенную помощь в утверждении гелиоцентрической теории, основоположником которой считается Коперник (см. Koestler, 1959). Таким образом, можно признать, что эмпирические свидетельства сыграли свою роль в отказе от представлений о Земле как центре Вселенной, не отрицая при этом очень важного значения других факторов (как то развитие техники и теоретической физики, а также эволюция религиозных воззрений).

Теперь представим себе на минуту, что на нас снизошла благодать (или обрушилось проклятие) средневекового мышления и мы смотрим на Вселенную глазами Птолемея. Тогда тот факт, что все звезды кажутся нам совершающими из года в год трудноуловимое однообразное круговое движение, на самом деле не опровергает наших представлений о Земле как центре. Действительно, как и неоклассическая гипотеза максимизации, тезис Птолемея о том, что Земля — центр Вселенной, неопровержим. Примечательно, что он никогда не опровергался эмпирическими свидетельствами по методологии Поппера. Да этого и не могло произойти, потому что, как показал Альберт Эйнштейн, основополагающий выбор между системами Птолемея и Коперника является выбором между двумя соперничающими системами координат, причем и та и другая по сути произвольны. А поскольку нет безусловных оснований отвергать выбор любых осей или начала координат, никакие мыслимые свидетельства не покажут, что Земля не расположена в центре Вселенной. В конце концов, картографы не считают свои карты “неверными” на том основании, что из-за вращения Земли точки, которые они отмечают на картах, быстро перемещаются в пространстве; напротив, они пользуются еще более “наивной” системой координат, чем птолемеевская, так как у них Земля вообще неподвижна, и могут даже условиться, что Гринвичская обсерватория находится на одной из координатных осей.

Однако, когда речь идет об углублении и развитии теории, не все системы координат оказываются одинаково полезными или функциональными. Прогресс космологии как науки приближенно измеряется ее способностью к расширению пространственно-временной перспективы, и когда мы вслед за ранними представителями этой науки отрываемся от земной поверхности и рассматриваем Солнечную систему как единое целое, оказывается гораздо легче объяснять движение планет в гелиоцентрической системе координат, нежели с позиций Птолемея. Более того, стоит только снять религиозные и прочие догматические ограничения, как выясняется, что на практике (например, в связи с развитием навигации) объяснение кажущегося годового движения всех звезд по круговым орбитам вращением Земли вокруг Солнца более удобно и правдоподобно, нежели представление о годовых оборотах звезд вокруг Земли.

Еще один пример роли эмпирических свидетельств можно почерпнуть из геологии. В 19 г. Альфред Вегенер обнародовал свою идею, что материки на поверхности Земли когда-то составляли единый участок суши, а затем постепенно разошлись. На него произвело большое впечатление простое наблюдение, что берега некоторых материков (Африки и Южной Америки) легко стыкуются друг с другом, подобно фрагментам составной головоломки. Однако такое ясное и надежное свидетельство было проигнорировано, и научное сообщество просто высмеяло Вегенера с его теорией дрейфа материков. Но полвека спустя, после того как было собрано много образцов горных пород и получено много согласующихся с теорией Вегенера данных об их магнетизме, мнение о ней резко изменилось. Имеющиеся свидетельства не опровергают представление о том, что материки неподвижны, и не доказывают, что они расходятся. Но сам факт соответствия между этими данными и идеей дрейфующих материков произвел столь сильное впечатление, что теория Вегенера мгновенно получила признание. То, что раньше считалось малоправдоподобным или даже абсурдным, теперь быстро стало единодушной позицией геологов.

Хотя в экономической науке не следует ожидать столь же быстрой реакции на эмпирические свидетельства (отчасти потому, что в ней идеология играет куда большую роль, нежели в современных естественных науках), такие примеры показывают, что весомые свидетельства, пусть даже их всегда недостаточно и они редко бывают убедительными, могут сыграть существенную роль в смене парадигмы или переоценке теории.

Часто теории принимают или отвергают исходя из операциональных соображений, а вовсе не потому, что одна из них одержала победу над другой по методологическим критериям Поппера. На самом деле критиковать неоклассическую гипотезу максимизации столь же бесполезно, как и птолемеевскую астрономию или тезис о неподвижности материков. Но на практике все три концепции были вытеснены. Как современные навигационные таблицы не рассчитывают исходя из Птолемеевых предпосылок, так и менеджеры, специалисты по рекламе и аналитики рынка обычно не руководствуются допущениями о последовательном упорядочении предпочтений или принципом максимизации результата. На самом деле они склонны полагать, что вкусы можно изменить путем умелого их развития, а также маркетинга и рекламирования “имиджа” продукта. Понятия, которые они находят для себя полезными, не являются ключевыми концепциями неоклассической теории. Эмпирические свидетельства и собственный опыт ориентируют их в другом направлении.

Аргументация, основанная на весомых эмпирических свидетельствах, служит большим подкреплением для критики неоклассической модели. Например, хотя вышеописанный эксперимент типа “пари” сам по себе не может опровергнуть идею максимизирующего поведения агентов, он является важным свидетельством, побуждающим теоретика начать рассмотрение такого положения дел, при котором поведение агентов носит иной характер. Напротив, методологический абсолютизм Поппера приводит к полному игнорированию таких результатов. Эмпирические факты не могут опровергнуть неоклассическую гипотезу максимизации, но в совокупности могут поставить (и действительно ставят) под сомнение ее состоятельность и создают стимул для поиска теоретических альтернатив.

Заметим, что эмпирические свидетельства по своей природе не являются чисто психологическими. Здесь уместно рассмотреть пример из сферы политики. Экономист-неоклассик Энтони Даунс, а вскоре вслед за ним Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок внедрили аксиому рационального максимизирующего агента в политологию (Downs, 1957; Buchanan and Tullock, 1962). В теоретических моделях этих авторов политические деятели максимизируют свое вознаграждение в виде срока пребывания у власти, а избиратели — свою чистую выгоду. Но здесь неоклассическая теория демократии сталкивается с одной проблемой. Учитывая, что голос одного из тысяч или миллионов индивидов оказывает ничтожно малое влияние на исход выборов, ожидаемая выгода, связанная с ним, вероятно, очень мала. А если вдобавок голосование сопряжено с ощутимыми транспортными и иными издержками, то становится непонятно, почему “рациональные” люди вообще участвуют в выборах. Таким образом, при объяснении одного из основных политических актов у неоклассической теории поведения в сфере политики возникает затруднение, которое иногда называют парадоксом голосования.

Критикуя позицию Даунса, Стэнли Бенн утверждает, что “от рационального электората следовало бы ожидать полного отсутствия поданных голосов и тем самым быстрого развала всей системы” (Вепп, 1976, р. 253). Даунс признает существование такой проблемы и выдвигает в защиту своей позиции тот аргумент, что, помимо всего прочего людям присуща долгосрочная рациональная заинтересованность в сохранении демократии, поэтому они и участвуют в выборах. Но такой довод не согласуется с его же предыдущим аргументом, что при большом электорате значение одного голоса весьма невелико. По словам Бенна, избиратель “в вопросе о долгосрочных выгодах столь же мало влиятельный агент, как и при решении, какая партия будет правящей” (Ibid.).

Из проблемы Даунса не вытекает однозначного отрицания гипотезы максимизирующего поведения. Факт готовности половины или трех четвертей электората участвовать в президентских или других всеобщих выборах не означает, что эти индивиды не осуществляют максимизацию. Возможно, они извлекают огромную полезность уже из самого акта голосования. Мы не можем доказать, что это не так, но проблема Даунса побуждает нас искать какую-то альтернативную теорию. По утверждению Брайена Барри, «вполне возможно, что как издержки, так и выгоды, сопряженные с голосованием, столь малы, что в этом деле просто нет смысла быть “рациональным”. Таким образом, остается большой простор для проявления привычки, самовыражения, чувства долга и т. д.» (Barry, I970, р. 23). Мы можем оказаться перед выбором между разными теориями, причем не исключено, что некоторые из них неопровержимы в смысле методологии Поппера. Но это не значит, что нам должно быть безразлично, какую теорию взять на вооружение, или что мы должны пренебрегать эмпирическими свидетельствами, если даже они “подогнаны” под теорию или зависимы от нее.

Экономическая наука дает еще ряд хороших примеров существенного влияния эмпирических свидетельств на оценку неоклассической гипотезы максимизации. В своей знаменитой книге по теории фирмы Ричард Сайерт и Джеймс Марч попытались подвергнуть проверке гипотезу “нахождения удовлетворительного результата”, моделируя решения, принимаемые заведующим отделом магазина розничной торговли (Cyert and March, 1963, ch. 7). В их модели предполагалось, что если сбыт некоторого товара остается более или менее на прежнем уровне, то и цена этого товара остается прежней. Если же объем сбыта начинает снижаться относительно этого “разумно достаточного” уровня, то цены корректируются. Сайерт и Марч сравнили результаты, полученные с помощью компьютерной модели этой процедуры принятия решений, с реальными решениями по сбыту, принимавшимися заведующим отделом магазина, и обнаружили, что модель точно предсказала около 85% решений по ценам. И хотя это впечатляющее свидетельство не опровергает гипотезу максимизации и не является доказательством правильности модели нахождения удовлетворительного результата, ему следует придавать существенный вес при любом относительно непредвзятом исследовании на переднем крае науки.

Следует отметить, что не все эмпирические свидетельства находятся в строгом и безоговорочном соответствии с бихевиористской моделью. Показательным примером в этом смысле служит описанный выше эксперимент типа “пари”. Другой пример — “парадокс голосования”. Эти примеры требуют более глубокого объяснения, нежели просто апелляция к принципу нахождения удовлетворительного результата. Но хотя эти эмпирические свидетельства могут и не подтверждать данную альтернативную модель, они все же имеют вес как аргументы против неоклассической гипотезы максимизации.

Читайте так же:

Последние публикации

Комментарии запрещены.

Отвлекись
Объявления
Экономическая теория