Обучение персонала

Детерминизм, целеустремленность и выбор

Ориентированного на цель

Однако, как будет видно ниже, этот акцент на культурных и институциональных условиях, в которых осуществляются действия людей, необязательно порождает строго детерминистское мировоззрение. Мы придерживаемся той точки зрения, что, хотя социальные институты играют важную роль в процессах познания и обучения, в формировании предпочтений и вообще в мотивации действий, человеческая деятельность не определяется полностью и механистически своей институциональной “скорлупой”.

Действительно, именно потому, что мы приняли многомерное, или многоуровневое, воззрение на мыслительные процессы человека, у нас больше возможностей отвергнуть детерминистские или механистические взгляды. А вот в ортодоксальных, жестких моделях предпочтений и действий, где отсутствуют истинная неопределенность и обсуждавшиеся выше проблемы информации, реальный выбор фактически отрицается. Как утверждают Брайен Лоусби и другие авторы, “при совершенном знании и безупречной и неотразимой логике выбору нет места; остаются лишь раздражитель и реакция. Если налицо реальный выбор, то будущее не может быть определенным; если же будущее определенно, то не может быть никакого выбора” (Loas- by, 1976, р. 5).

Даже если в неоклассических моделях последнего времени ослабить допущение о совершенном знании, не очевидно, что выбор будет полностью восстановлен в своих правах. Даже при вероятностном исчислении риска, которое часто сопутствует современной неоклассической теории6, все же подразумевается байесово (или подобное ему) определение выбора. В модели, содержащей случайный элемент, необязательно предполагается подлинная независимость или самопроизвольность действий индивида, поведение которого моделируется. Действия, рабски подчиненные играющим в кости космическим силам, уже не так жестко детерминированы, но они не становятся более спонтанными или свободными.

Два теоретика систем — Рассел Эккофф и Фред Эмери (Ackoff and Emery, 1972) — провели важное различие между целеустремленным поведением {purposeful behaviour) и поведением, ориентированным на цель (goal-directed behaviour). Это различие связано с множеством возможных реакций индивида на структуру той окружающей среды, с которой он сталкивается. Простые устройства, ориентированные на цель (вроде термостата), реагируют на изменения окружающей среды однозначным и заранее установленным способом. Самый сложный тип ориентированного на цель поведения демонстрирует компьютер или машина, способная, преследуя ту или иную цель, “учиться” на собственных ошибках и тем самым по-разному реагировать на одну и ту же повторяющуюся проблему. Однако в обоих случаях сами цели остаются неизменными, или фиксированными. Существенное отличие целеустремленного устройства заключается в том, что оно может само изменять свои цели и, более того, делать это без каких-либо внешних стимулов. Люди относятся к целеустремленным системам данного типа. Такая способность изменять и поведение, и цели при отсутствии внешних стимулов означает, что у человека есть воля и в некоторых случаях мы осуществляем реальный выбор.

Очевидно, что в значительной части ортодоксальной экономической теории не рассматривается поведение, являющееся целеустремленным в указанном смысле, а в моделях фигурирует простейший тип поведения, ориентированного на цель. Поведение трактуется как детерминированная функция внешних факторов, влияющих на заданные предпочтения. В последние годы были разработаны более изощренные модели, предусматривающие своего рода обучение. Но по указанным выше причинам агенту пока еще не предоставляется право выбора. И только австрийская школа выдвинула такую точку зрения на агента, при которой и цели, и действия не определяются однозначно окружающей средой и тем самым имеет место реальный выбор.

Однако, как будет доказано ниже, теоретики австрийской школы заходят слишком далеко в противоположном направлении. Похоже, они утверждают, что окружающая среда вообще не оказывает существенного влияния на действия агента или что вопрос о возможном способе определения целей и действий выходит за пределы экономической теории. Мы покажем, что первая точка зрения попросту несостоятельна, а вторая — ограниченна.

Соответственно мы в данной книге не следуем австрийскому подходу, несмотря на сделанные в его рамках важные открытия по поводу целеустремленности и выбора. По существу, из-за приведенных выше допущений австрийская теория не в состоянии построить какую-либо модель экономики, способную вырабатывать детализированные прогнозы на будущее. В отличие от многих теоретиков-неоклассиков мы не придаем прогнозированию первостепенного значения. Но и полное пренебрежение им представляется выхолащиванием науки.

Мы исходим здесь из того, что существуют внешние воздействия, формирующие цели и действия индивидов, но не определяющие их полностью. Окружающая среда играет важную роль, но она не определяет полностью ни то, что стремится совершить данный индивид, ни то, чего он может достичь. Некоторые действия могут быть немотивированными, но в го же время существуют и типы поведения, связанные с той культурной или институциональной средой, в рамках которой действует данный индивид. Короче говоря, действие частично детерминировано, а частично — нет, частично предсказуемо, а частично — нет (даже в терминах исчисления вероятностей или риска). Действия людей могут носить рутинизированный, консервативный характер, но в них может проявляться полет воображения или эксцентричность, недоступные рациональному предвидению и вызывающие огромное изумление.

Примечательно, что именно из-за этого элемента непредсказуемости будущее экономики остается неопределенным в самом радикальном смысле этого слова. Поскольку экономика создается человеческими особями, поведение которых частично недетерминированно, будущее никогда нельзя предвидеть или познать. Мы можем делать полезные и содержательные прогнозы по поводу тех или иных событий, но при этом никогда не будем уверены в том, что они сбудутся. Можно вычислять вероятности будущих исходов, но эти расчеты всегда в лучшем случае ориентировочны, а в худшем бесполезны, потому что будущее по самой своей сути неопределенно и неизвестно. И одна из причин тому — частичная неопределенность, присущая человеческому поведению.

Таким образом, хотя поведение людей и характеризуется некоторой предсказуемостью и регулярностью, эти качества никогда не являются детерминированными в строгом, механическом смысле. Социальная действительность демонстрирует известную степень стереотипности и порядка, но в то же время она подвержена неопределенности и потенциальной изменчивости.

Системный подход в экономической теории

Приведенная выше критика, распространяющаяся даже на некоторые позитивные элементы экономической теории, призвана продемонстрировать неприемлемость для нас простой экстраполяции хода развития теории в том виде, как мы наблюдали его в недалеком прошлом. Теоретический прогресс редко бывает прямолинейным, и правильный курс необязательно должен в точности совпадать с текущей направленностью современного авангарда. Понятно, что теоретическим разработкам последнего времени присущи как позитивные, так и негативные качества, и необходимо уделить внимание как тем, так и другим.

Возможно, критикуя некоторых современных теоретиков — новаторов’’авангардистов”, чьи взгляды гораздо ближе позиции, занятой в данной книге, нежели воззрения их ортодоксальных оппонентов, автор оказывается в плену своего непреодолимого сектантства, но есть надежда, что и читатель, и подвергнутые критике теоретики проявят больше великодушия и воспримут эту критику как скромную попытку сохранить темп позитивного развития экономической теории на тех путях, которые автор считает правильными.

Эндогенный характер предпочтений и технологии в экономической теории

Мы можем сосредоточиться на одном вопросе как приоритетном по сравнению со всеми остальными, ибо именно им определяется нестандартность принятого в данной книге подхода. Это тот Рубикон, который отделяет институционалистский, или эволюционный, подход от теоретической ортодоксии и даже от некоторых ее критиков. В неоклассической теории как вкусы и предпочтения индивидов, так и технологические возможности и ограничения, с которыми сталкивается экономика, трактуются как экзогенно заданные, т. е. находящиеся вне системы. Существенных расхождений с ортодоксией в этом пункте нет ни у австрийской школы, ни у многих экономистов бихевиористского направления, ни даже у некоторых кейнсианцев. Данная книга относится к другому типу исследований главным образом потому, что не следует этому типичному подходу.

В ортодоксальной экономической теории анализ сводится к обмену и размещению ресурсов, а также к принятию решений, сопряженному с этими процессами; при этом игнорируется как формирование индивидуальных потребностей под воздействием социально-экономической обстановки, так и непрерывная во времени трансформация технологии производства.

Таким образом, несмотря на свой акцент на индивидуализм и на субъективистские воззрения, ортодоксальная теория выводит формирование индивидуальных вкусов и предпочтений за пределы сферы анализа. В некоторых случаях, например в книге Becker (1976) и в других работах, это достигается посредством дополнительного ограничительного допущения о фактической неизменности предпочтений во времени. Таким образом, эти последние оказываются не просто вне экономической системы, но еще и наделенными неприкосновенностью и нетленностью. В других работах типа Hayek (1948) объяснение мотивации сознательного действия полагается задачей для “психологии, но не для экономической теории… или любой другой общественной науки” (р. 67). Хотя здесь мы имеем дело с разными вариантами анализа, выводы одинаковы: полностью исключить данные материи из области экономических исследований.

Результатом такого изоляционистского отношения является пренебрежение воздействием прогресса, достигнутого в психологии и других социальных науках, на понимание процессов и структур, управляющих действиями людей. В частности, как отмечалось выше, недооценивается или вообще игнорируется связь между процессами познания и формированием целей и ожиданий, с одной стороны, и социально-культурной средой — с другой. Примечательно, что теоретик-ортодокс обращает мало внимания на фундаментальные и прикладные исследования ряда ученых, посвященные связям между психологией и экономической наукой.

Когда же дело доходит до вопросов определения и трансформации технологии, ортодоксальная экономическая теория обычно слепо трактует технологию как нечто заданное и лишенное социального содержания, как будто технология никак не связана ни с системой отношений в промышленности, ни с методикой организации труда внутри фирмы. Технология воспринимается как явление природы, изучение которого выходит за рамки какой-либо социальной науки.

К примеру, ортодоксальный экономист Айвор Пирс (Pearce, 1977, р. 27) с одобрением показывает, что производственная функция определяется в неоклассической теории “законами физики”. При этом, разумеется, игнорируется тот факт, что производство является организованной общественной деятельностью, включающей отношения как между людьми, так и между человеком и природой. Однако Пирс входит в августейшую компанию. В прошлом веке Джон Стюарт Милль писал, что

“законы и условия производства богатства имеют характер истин, свойственный естественным наукам. В них нет ничего зависящего от воли, ничего такого, что можно было бы изменить. Все, что бы люди ии производили, должно быть произведено теми способами и при тех условиях, какие полагаются качествами внешних предметов и свойствами, внутренне присущими физическому и умственному устройству самих людей” (Mill, 1871, Bk 2, ch. 1,р. 199.

Таким образом, Милль, подобно большинству экономистов-неоклассиков вплоть до наших дней, трактует производство и технологию как нечто заданное и лишенное социального содержания: они определяются предположительно постоянными физическими и, возможно, физиологическими законами, а все многообразие изменчивых общественных отношений и институтов, связанных с производством, никакого влияния на них не оказывает.

Как это очевидно даже случайному наблюдателю, на любой стадии технологического развития возможно множество различных способов организации производства. Трудоспособное население обладает разнообразными умениями; у разных людей разные способности к обучению; кроме того, существуют различия в уровне культуры, а также различия, связанные с профессиональными союзами и практическим опытом рабочей силы. Нет никакого физического или технологического закона, который бы утверждал, что производство должно быть организовано одним-единственным способом. А коль скоро имеет место разнообразие институтов, связанных с производством, и производственных отношений, то неизбежны и разные издержки и уровни производительности. Заблуждаются те экономисты, которые полагают, что производство определяется просто технологией или законами физики.

Одним из последствий ошибочного неоклассического воззрения на производство стал тот факт, что на протяжении более 0 лет ортодоксальной теории так и не удалось сколько- нибудь значительно продвинуться в понимании долгосрочного научно-технического прогресса и соответствующей трансформации экономики. Так, например, до сих пор остается стандартной практикой при построении как микроэкономических, так и макроэкономических моделей просто задавать какой-то цифрой темп роста производительности во времени. Таким образом, значение одной из ключевых экономических переменных попросту берется с потолка. Более того, несмотря на уничтожающую сраффианскую критику 60-х — начала 70-х годов, неоклассическая теория на сегодняшний день так и не предложила никакого логического обоснования своей “хорошо ведущей себя” агрегированной производственной функции. Объяснение технологии и производства по-прежнему остается тайной, но ортодоксия выделяет ничтожно малые интеллектуальные ресурсы на исследования в этой сфере. И это конечно же не случайно, ибо эти явления с самого начала ложно трактовались как экзогенные относительно экономики.

В противоположность ортодоксальному воззрению в данной книге мы трактуем и технологию и индивидуальные вкусы и предпочтения, по крайней мере в долгосрочной перспективе, как часть экономической системы, а значит, как явления, подлежащие объяснению экономистов.

Отметим, что в отличие от ортодоксии при институционалистском подходе и технология, и индивидуальные вкусы и предпочтения считаются частью изучаемой экономической системы. Более того, сам термин “социально-экономическая система” употребляется с целью подчеркнуть неразрывную связь экономики с множеством социальных и политических институтов, имеющихся в обществе в целом.

В определенных, весьма ограниченных аспектах, в таком расширении сферы экономических исследований отражены некоторые выдающиеся достижения послевоенной экономической ортодоксии. Так, например, Энтони Даунс раздвинул рамки ортодоксального маржиналистского анализа настолько, чтобы охватить политическую сферу (Downs, 1957), и вслед за ним эту территорию стала осваивать бурно развивающаяся литература неоклассического толка, посвященная экономической теории “общественного выбора”. Другой автор, Гэри Беккер, прославился тем, что в ряде знаменитых публикаций распространил неоклассическую теорию на домашний очаг и семью. Наконец, Роберт Лукас и теоретики рациональных ожиданий преобразили неоклассическую теорию, придав ожиданиям эндогенный характер. Эти три достижения в каком-то смысле служат для нас источником вдохновения, ибо являются очевидным свидетельством ярко выраженной тенденции к известному расширению аналитического кругозора данной тематики.

Однако, что примечательно и характерно, эти пути развития в рамках неоклассической школы резко обрываются у границ территории, очерченной нами выше. Налицо отсутствие каких-либо попыток или хотя бы желания ввести в систему определение технологии, а также принципиальный отказ рассматривать факторы, формирующие вкусы и предпочтения индивида или воздействующие на них. И хотя кое-какие “дорожные столбы” ортодоксии указывают приблизительно верное направление, для того, чтобы пересечь эту границу, потребовалось бы столько воображения, такие изменения парадигмы и основополагающей идеологии, что весь этот процесс принял бы масштабы катаклизма.

Главная причина здесь в том, что ортодоксальная экономическая теория неразрывно связана с классической либеральной идеологией, в соответствии с которой индивид является независимой и фундаментальной единицей. Становясь на системную точку зрения, мы в известном смысле повторяем традиционный антитезис: поведение индивида отчасти формируется природной и социальной средой. Эта мысль стара, но она веками играла центральную роль во всех радикальных контратаках на индивидуализм и либерализм. Заметим, однако, что нам нет нужды впадать в противоположное заблуждение, часто имевшее место в прошлом, и полагать, что социальная среда объясняет все и вся. Мы можем отрицать полную свободу и независимость индивида, но при этом не обязаны заковывать его в детерминистские цепи.

На самом деле, как было установлено выше, именно неоклассическая теория стоит на детерминистских позициях, когда превращает индивида в пленника, правда, не социальной среды, а собственных органически присущих ему и зачастую неизменных предпочтений и верований, чисто механически определяющих его поведение.

Но в данной книге расширение сферы экономических исследований вовсе не означает расширения механистической или детерминистской модели. Например, независимо от вопроса об эндогенном характере вкусов и технологии стоящие во главе угла проблемы информации и неопределенности даны в сочетании с отказом от детерминистского подхода, тем самым остаются ниши для “немотивированной мотивации”. Кроме того, отвергается модель “рационального” поведения. Теоретическая схема здесь не просто расширяется — сам ее характер претерпевает фундаментальные изменения.

Предпринятый в данной книге подход разумно обозначить термином “холистический” в том смысле, что он охватывает вопросы определения и эволюции вкусов и предпочтений. Однако это слово уже вызвало немало путаницы как у приверженцев, так и у противников холистического подхода. Так, например, выступая против некоторых вариантов холизма, один критик индивидуалистического толка характеризует его как “доктрину, в соответствии с которой мы должны каким-то образом напрямую исследовать целое, избегая сколько-нибудь содержательного рассмотрения функционирования частей” (Langlois, 1983а, р. 584). Однако это совсем не то, что имеют в виду под холизмом многие специалисты по теории систем. В данной работе этот термин употребляется в смысле, отличном от такого определения; в нашем понимании холизм — это расплывчатое требование расширения социально-экономической теории настолько, чтобы она охватывала все значимые переменные и элементы. Его не следует воспринимать как своего рода кратчайший теоретический путь к осмыслению частей системы без рассмотрения их особенностей и связей между ними.

Важным следствием принятого здесь системного подхода является возможность сосредоточиться на процессах трансформации во времени как индивидуальных вкусов, так и производственных технологий. Если привести и то и другое в систему, то их эволюция и изменения становятся правомерными и весьма значимыми предметами исследования. Напротив, оставаясь в рамках ортодоксальной схемы, мы ориентированы на условия равновесия, возникающие из оптимизации при заданных вкусах и технологиях.

Тем не менее более широкий или более холистический взгляд сам по себе не препятствует подходу с позиций равновесия. Можно ведь просто раздвинуть рамки равновесной схемы настолько, чтобы она точно так же вмещала вкусы и технологии. Однако акцент на экологическом факторе и динамическом взаимодействии между природной и социальной средой создает полезное лекарство от приверженности равновесным воззрениям в расширенной схеме. Важную роль при этом играет и отказ от гипотезы максимизации. Системный подход, взятый на вооружение в данной книге, является по своей сути эволюционным, ибо характеризуется акцентом на поступательпых процессах и динамической трансформации.

Читайте так же:

Последние публикации

Комментарии запрещены.

Отвлекись
Объявления
Экономическая теория