Обучение персонала

Когнитивистикаи субъективизм

Одним из немногих экономистов, признающих различие между чувственными данными и знанием, является Фридрих Хайек. Он утверждает, что факты неотделимы от понятий и теорий и экономические агенты в каком-то смысле сами “создают” ту реальность, в которой действуют (Науек, 1952а). По этой и ряду других причин в австрийской теории ощущается сильный антиэмпиристский элемент, который выразил Израиль Кирцнер, когда писал о “серьезных сомнениях по поводу универсальной надежности и важности значительной части эмпирической работы, осуществляемой в современной экономической науке” (Kirzner, 1976b).

Однако признание когнитивистики экономистами австрийской школы носит частичный и односторонний характер. Ее использование дает позитивные и убедительные результаты, когда речь идет об опровержении эмпиризма и чрезмерного акцента на эконометрическом тестировании. Но представление об агентах, “создающих” реальность, также находит применение в качестве подкрепления субъективизма австрийской парадигмы. Часто цитируемое высказывание Хайека гласит: “Каждый значительный успех экономической теории в последние сто лет — это очередной этап последовательного приложения субъективизма” (Науек, 1952а, р. 31).

В определенных аспектах все одушевленные агенты уникальны в смысле своих мыслительных способностей и корпуса усвоенных ими понятий. Соответственно когнитивистика действительно показывает, что в знаниях, которыми обладают люди, присутствуют субъективные элементы. Но если отчасти субъективен предмет познания, означает ли это, что так же субъективен весь процесс познания? Один из комментаторов Хайека остроумно заметил: «Если социальные науки субъективны, потому что субъективен их предмет, то по той же логике орнитологию следует считать “летающей” наукой, а археологию — архаичной» (Rudner, ] 954, р. 165). Как показано в книге Boehm (1982), неоднозначная интерпретация самого понятия “субъективизм” дискредитирует всю австрийскую теорию.

Без сомнения, когнитивистика не только не исключает социальный аспект, но и, напротив, укрепляет его влияние. Мы не можем надеяться на то, что нам удастся создать такую понятийную схему, которая позволит нам самостоятельно обрабатывать огромные объемы информации. В процессе развития наших познавательных способностей, формирования суждений о мире и обретения руководства к действию нам приходится полагаться на взаимодействие с другими людьми. Более того, в процессе познания мы опираемся на язык и лингвистическую структуру, сформированные обществом. Эти базисные моменты бесспорны, даже тривиальны, по крайней мере для социального психолога. Следовательно, между такими подотраслями психологической науки, как когнитивная и социальная психология, не существует четких границ. На самом деле сферы исследования этих подотраслей перекрываются, и их пересечение образует еще одну подотрасль — когнитивную социальную психологию. Вопреки крайнему субъективизму “австрийцев” когнитивистика не утратит социального аспекта.

Рассмотрим проведенные социальными психологами эксперименты, в которых выявляется влияние других людей на формирование наших суждений и поступков. Соломон Аш продемонстрировал, как индивид очень часто меняет свое твердое суждение, столкнувшись с единодушным, но ошибочным мнением большинства (Asch, 1952, ch. 16). Группу лиц просили указать, какой из трех отрезков явно различной длины равен отрезку, выбранному в качестве эталона, причем испытуемый не знал, что с остальными членами группы заранее договорились, что в некоторых случаях они будут давать одинаковый неверный ответ. Оказалось, что в трети случаев испытуемый высказывал неправильное суждение, совпадающее с “мнением” большинства, несмотря на очевидную для наблюдателя разницу длин указанного испытуемым отрезка и эталона.

Еще более поразительные эксперименты, демонстрирующие подчинение авторитетному лицу, провел Стэнли Мильграм. Был поставлен опыт, в ходе которого “ученый” (соответственно одетый в белый халат) просил кого-нибудь из публики применить к некоему лицу электрошок. Как установил Мильграм, большинство вполне обыкновенных разумных взрослых людей готовы проделать эту болезненную, опасную и даже смертельную для другого человека операцию, если получат соответствующий приказ от лица, которое они считают авторитетным. На самом деле электрошоки были мнимыми, а тот, кто получал их, — профессиональным актером, который кричал от “боли” и в конце концов “терял сознание” или “умирал”. Этот дерзкий эксперимент показывает, как много людей меняют свое поведение в зависимости от институциональной среды. “Люди склонны принимать такое толкование действий, которое предлагает им легитимная власть, т. е., хотя действие совершает сам субъект, интерпретировать его смысл он предоставляет лицам, пользующимся авторитетом” (Milgram, 1974, р. 145).

Этот довод связан с принципом легитимации, который активно использовал Макс Вебер (Weber, 1947). Как и идея Мильграма, этот принцип гласит, что социальное поведение индивидов ориентировано на представление о существовании легитимного порядка и признание его власти. По всей видимости, признание легитимной власти “ученых” в эксперименте Мильграма возникает благодаря их социальному статусу, почету, которым они пользуются в обществе, и высокому положении “науки” в шкале ценностей современной культуры. Как указывал Вебер, еще один важный источник легитимации — правовая система. Люди склонны испытывать особое “уважение к закону”, и суть этого феномена невозможно уловить, просто применив неоклассическую схему рационального выбора, основанную на минимизации издержек.

В социальной психологии проводится большое количество экспериментов (хотя и не всегда таких драматичных, как у Мильграма), которые свидетельствуют об общественном и групповом влиянии на поведение и познание. Эти воздействия проявляются еще ярче, когда мы приближаемся к границам с социологией и антропологией или пересекаем их. Важной иллюстрацией служат антропологические работы, посвященные приобретению языковых навыков и обучению знакам и их смыслу. Как утверждает Мэри Дуглас, “речь — социальный феномен, и… социальные решения проводят границы между разными смысловыми областями” (Douglas, 1973, р. 13).

Один из немногих экономистов, вставших на такую позицию, — Ян Стидман (Steedman, 1980). В работе, которую он “спрятал” в относительно малоизвестном журнале, что позволяет ортодоксам игнорировать ее, он пишет о “по сути неавтономном” характере предпочтений и верований. С самого рождения мы начинаем овладевать языком общества и единым для всех символьным строем. Знания индивида выражаются на языке общества и пропускаются через ряд социально апробированных познавательных фильтров. Мы воспринимаем внешний мир в значительной мере посредством языка и символов, которые на индивидуальном уровне не имеют смысла. Какова бы ни была индивидуальная специфика наших целей и устремлений, в явном виде они формулируются на языке, который по самой сути является общественным, а не индивидуальным.

Читайте так же:

Последние публикации

Комментарии запрещены.

Отвлекись
Объявления
Экономическая теория